К 85-летию начала Великой Отечественной войны.

Производственная практика

Повесть о юных волгарях в годы Великой Отечественной войны.

Приезд в деревню бывшего одноклассника Серёжки Петрова определил мою дальнейшую судьбу до конца дней. И в этом нет ничего удивительного: каждый серьёзный выбор в детстве и юности решающий.

Стоял август 1941года. Война. Серёжка красовался в чёрной форменной шинели, несмотря на летнюю погоду, с блестящими пуговицами и тёмно-синими петлицами, в чёрной фуражке с буквами РУ, сидевшей, как влитая, на его стриженой «под ноль» круглой голове. Вид его создавал картину, схожую с военной жизнью. И как тут не дрогнуть сердцу 15-тилетнего мальчишки в 1941году. Серёжка подробно рассказал о своём ремесленном училище, о технике, которую он осваивал, чтобы стать фрезеровщиком. Я с тройкой самых близких друзей решил тоже поступать в «ремеслуху», но в речную. Нас притягивали просторы великой реки, протекающей недалеко от нашей деревни.

Мама заплакала, когда я рассказал ей о своих планах.

-Шурка, как ты оставишь меня одну?

Я, трое моих братьев и маленькая сестрёнка остались без отца в 1938 году.

-Ну, почему же одну? – возразил я резонно, - Иван, Павел, Женька тебе будут помогать, да и Лидочка подрастёт.

-Старшим уж на днях повестки на фронт придут, - печально возразила мама, - а нас, женщин, которые не работают в колхозе, погонят рыть окопы.

Она отошла к огромной русской печи, занимавшей половину кухни, засунула по привычке руки под пёстрый передник, и слёзы потекли по впалым её щекам.

Отец был единственным кормильцем нашей многодетной семьи. Мама даже в колхозе не была записана, оставалась домохозяйкой. А как иначе – нас, детишек, у неё было пятеро. Отец был в деревне на особом счету: в 30 лет он основал артель по производству дубовых бочек. Благо, что вдоль нашей речки Чернухи росли гигантские дубы, видимо, и местность, и почва наши располагали к их произрастанию. Позднее на базе этой кустарной артели отец зарегистрировал в годы НЭПа кооператив «Бочка», имевший вес в районе. В хороших знакомых у него числились и первый секретарь районного комитета партии, его замы и разные хозяйственные структуры – бочки же всем нужны.

В тридцатые годы жили мы хорошо. Отец построил для большой семьи новый просторный дом с расположением комнат «по-городскому». Он отделил кухню от горницы капитальной стеной в отличие от простых крестьянских домов, в которых открываешь входную дверь из сеней и сразу попадаешь в чистую половину избы, а где-то в уголке отгорожена занавеской у русской печи «кухонька» на два квадратных метра. Обширная наша кухня служила и столовой, и местом встречи гостей. Из кухни шла дверь в «заднюю» комнату - так назывался, по сути, чулан, где мы хранили разные крупы, пшеницу, рожь для приготовления хлеба. Там же стояли и кровати, на которых дети спали до глубокой осени. Если уж очень выхолаживало к утру, то открывали дверь в кухню, и от русской печи, топившейся каждый день, шло в «заднюю» тепло.

Когда строили дом, отец привлекал нас, сыновей, к разным операциям: строгать, пилить, тесать. Работать рубанком, пилой, топором, стамеской и долотом мы научились с самого раннего детства.

Отец умер совсем молодым – ему было всего лишь сорок лет. Его внезапная смерть стала полной неожиданностью и загадкой, не разгаданной и после многих лет. Говорили, что мужики после работы в бондарном цехе, и он с ними, пошли в жаркую баню, дело было в субботу, кто-то принёс свежего только что накаченного мёда с пасеки. Наверное, был самогон, отец порой принимал «с устатку». Короче остановилось сердце. Стало плохо и ещё одному мужику, но того откачали, а отец умер. Мама чуть с ума не сошла от горя, когда ей сказали, она, 36-тилетняя женщина превратилась в старуху. Особенно старил её чёрный шерстяной платок, который она почти не снимала. Мы, четверо сыновей и младшая восьмилетняя Лидочка тоже не находили себе места. На похороны собралась вся деревня, приехало начальство из района, привезли опытного фотографа.

Он сделал большую фотографию, размером 15*25 сантиметров, и я часто открывал альбом и внимательно рассматривал печальное фото. Отец был атеистом, и похороны проходили по советскому образцу, без попа, но с красным знаменем, на верху флагштока которого были привязаны чёрные ленты. Я внимательно разглядывал опустошённую, убитую горем мать в чёрном платке, завязанном по староверческому способу, совсем почти взрослого старшего брата Ивана, себя с братьями погодками и маленькой Лидочкой. Отыскивал взглядом пятерых тёток и старшего дядю, второй дядя служил на Дальнем Востоке. Вся деревня была тут! Фотограф был, действительно, мастером: на негативе он красиво вывел жалостливую конусообразную с вершиной вниз надпись: «Друзья, родные, все простите, я вижу вас в последний раз. Слезу из сердца в дар примите: навеки оставляю вас». Ниже какой-то вензель и годы жизни отца 1898-1938.

После войны, работая на радиозаводе, я занялся фотографией, пробовал писать на негативе, но повторить надпись умельца у меня не выходило.

Также в альбоме было фото дяди Сени (Арсения) в форме РККА от 1937 года. На обороте была надпись: «Сестре Насте из Д.В.К. Если жизнь моя продлится, буду помнить я тебя. В жизни всё может случиться, не забудь и ты меня: 22/II-37г. Сеня». Меня, пацана, почему-то трогала эта сентиментальная надпись.

Со смертью отца в нашей семье остро встала проблема пропитания. Коровы у нас не было, но у мамы, к счастью, был дар портнихи – она обшивала односельчан, была ручная швейная машинка «Зингер» - подарок деда Дубкова по материнской линии. Мама называла машинку «кормилицей». Мы питались той натурой, которой расплачивались деревенские клиентки с мамой. Да, огород кормил: картошка, морковка, капуста и всякие там огурцы, лук и редька. Были куры, а, значит, яйца.

Вспомнив о трудностях питания, я уверенно заявил:

-В училище полный пансион с кормёжкой и общежитием.

-Эх, ты, пансион, - мама улыбнулась сквозь слёзы и принялась собирать меня в дальний путь в областной центр. - Одно хорошо, что будет, где тебе ночевать. Но, кто будет приглядывать за Женькой и Лидочкой и кормить их, когда я уеду на окопы?

Её крупная фигура выражала скорбь и отчаяние: она, верно, вспомнила о безвременно умершем муже, без которого семья жила на грани нищеты.

-Мама, - остановил я её, - завтра мы пойдём только записываться и в тот же день вернёмся. Ты много еды не собирай.

Город был недалеко – в 25 километрах от нас.

-А-а, ну-ну, но на дорожку-то надо что-то собрать. Как же без обеда-то?

Она завернула в холстину два яйца, сваренных в крутую, ломоть ржаного хлеба, собственноручно испечённого в печи, огурец и спичечный коробок с щепоткой соли, ставшей драгоценной с первых дней войны.

Меня разбудил в три часа крик петуха. Мама была уже на ногах – мы никогда не видели её, лежащей на кровати. Казалось, она ни минуты не спала.

-Ну, с Богом, - сказала она мне, обняв моё тщедушное тельце. Я часто удивлялся, глядя на крупную маму, да и отец был немаленького роста: ну, в кого я такой мелкий, хотя весной мне уже исполнилось 15 лет?

День обещал быть сияющим. Солнце, всходившее со стороны райцентра, быстро рассеивало туман августовской ночи, испаряло росу с влажных листьев и травы. Дорога заметно клонилась к реке. За деревней шли скошенные обширные луга. Сотни стогов давали длинные тени от ещё низкого солнца. Я и мои верные друзья зябко ёжились от утренней прохлады, старались быстрее миновать тени и выйти на светлую сторону под скупые лучи утреннего солнца.

-Я с отцом метал сено вот на этот стог, - радостно закричал долговязый Сенька Долгов.

«А я – вот этот, а я – этот!» - кричали мы с восторгом, узнавая, как старых знакомых, «родные» стога. И будто тёплая волна ударила в грудь, заставляя горячо биться сердце от частицы труда, вложенной в общее дело. И всё вокруг: луга, щекочущий ноздри неповторимый запах сена, темнеющий невдалеке лес, рыжая дорога - становилось роднее и ближе.

За лугом шла берёзовая роща, где мы собирали землянику и подберёзовики, а то и боровички, если повезёт. Вспомнились советы мамы: «Увидишь толстую старую берёзу, обойди её кругом – обязательно найдёшь белый гриб». Этот совет мама всякий раз высказывала перед моими походами за грибами. И я недоумевал, почему она повторяет это десятки раз? А сейчас меня вдруг осенило, что её слова – это передача опыта поколений. Пусть он и мал, но опыт нужно воспринимать и быть благодарным матерям, отцам и дедам.

После рощи пошли пойменные заросли ольхи, ивы, черёмухи, а то и чёрной смородины. А вот и небольшая речка Чернуха с мальками, стоящими неподвижно в тихой воде, блестя серебристыми боками. Мостик, наводимый каждый год сельскими плотниками, жалостливо поскрипывал, будто прощаясь. Вода казалось чёрной (отсюда и название реки) от дубового топляка.

Всю-то дорогу в пять километров до ближайшей железнодорожной станции мы говорили о пароходах, на которых нам предстоит работать, о капитанах и штурманах, о плёсах и мелях – обычные мальчишечьи мечтания, весьма далёкие от реальной жизни. Над профессиями кочегаров и матросов мы лишь посмеивались, мы воображали себя не ниже рулевого. Того, кто на глазах у матерей, гордо смотрящих на своих сыновья, подводит пароход к пристани, выполняя команду капитана: «Право руля, лево руля!»

Речная «ремеслуха» обосновалась на окраине города в старом 2-хэтажном доме среди таких же обшарпанных деревянных домишек, а, точнее, бараков. Улицы пригородного посёлка были не мощенные, кое-где сохранились полусгнившие дощатые тротуары. И всё это «великолепие» утопало в речном сыпучем песке. Наши мальчишечьи мечты об учёбе в «настоящем» городе развеялись, как тот утренний туман под лучами восходящего солнца.

Но приняли нас ласково и любезно. Пожилой седовласый чисто выбритый мужик в кителе речника подробно рассказал нам о профессиях, нужных пароходству, о сроке обучения, о трудностях, которые нас ожидали.

-Не боитесь? – голос мужика посуровел.

-Нет, - хором ответили мы согласием и написали заявления о приёме.

«Седой» - так мы его мысленно назвали, принял документы и пригласил нас на общий сбор 30 августа.

В этот день нам выдали костюмы: тёмно-синие гимнастёрки, широкий форменный ремень с блестящей бляхой, на которой отчетливо выделялись буквы «РУ». Мы оделись и стали до того однообразны, что я едва узнал своих односельчан. После переодевания нас всех отправили в общежитие. Небольшие комнаты были рассчитаны на четырёх жильцов. Я с Сенькой Долговым попал в одну комнату, жаль, что Колька был не с нами. Везде в общежитии был порядок и чистота. Я подумал, что мама порадовалась бы за меня. Мы с интересом оглядывали белые полотняные шторы на окне, кровати с панцирной сеткой, заправленные тёмно-синими одеялами, тумбочки и маленький столик, прижавшийся к окну.

Кто-то приоткрыл дверь и просунул голову в щель и пропищал, как наш котёнок Рыжик:

-Ребята, зовут на обед.

После обеда нас, новичков, построили и к нам вышел директор училища Николай Васильевич Серапионов. Коренастый, плотно сбитый он напомнил мне гриб-боровик. Бросались в глаза большие залысины на покатом лбу.

-Война, ребята, взяла от станков много квалифицированной рабочей силы, - начал он доверительно, будто вёл беседу отдельно с каждым из нас, - и теперь на вас надежда. Страна призывает вас пополнить ряды рабочих нашего завода и кадры пароходства. Вы должны обучиться сложным профессиям судовых машинистов, токарей, слесарей и других профессий, чтобы достойно заменить ушедших на фронт.

Директор подробно рассказал о распорядке в училище, о дисциплине, о том, что, кроме учёбы, нам придётся выполнять заказы для фронта.

После выступления директора вперёд вышел наш старый знакомый «Седой» и зачитал составы групп. Я с Сенькой попал в 11-ю группу судомашинистов, считай, повезло – мы будем по Волге плавать, как мечтали, а двое наших односельчан – в 12-ю, где готовили кадры для судоремонтного завода.

Повезло мне и в другом – мастером нашей 11-й группы оказался Георгий Захарович Середенко, тот самый «седой» мужик, что принимал у нас документы. Он медленно обошёл нашу группу, взглянул в список и назвал мою фамилию и вызвал из строя.

-Старостой группы назначаю Сашу Котомина.

Я растерялся от этого решения, а особенно меня смутили недоумённые и любопытно-едкие взгляды учащихся. Я сам-то не знал о причинах такого моего возвышения «на ровном месте» и решил при удобном случае узнать у мастера о причинах. Повод представился тут же. Мастер пригласил меня в свой маленький кабинетик, где стоял только стол и один стул, на который он пригласил меня сесть. Он подробно рассказал о моих задачах, а я в ответ спросил:

-А почему старостой выбран я?

-В нашей группе большинство с семилетним образованием, а у тебя за плечами уже восемь классов, и мне нужен грамотный помощник. Да и глаза у тебя серьёзные. Пришлось познать печаль в жизни? – неожиданно спросил он.

-Да, - кратко ответил я.

Тут только я уловил в его речи украинский акцент, но это для обучения было совсем неважной тонкостью: все мы были одним единым народом, вставшим плечом к плечу в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками.

В ночь на первое сентября нам всем не спалось. Не из-за того, что спали на новом месте, а от мучивших нас мыслей: Как? Где? Когда? Смогу ли? Абсолютное большинство учащихся нашей группы были ребята из села, и все мы отличались особой совестливостью и ответственностью. Но, как говорится, «в семье не без урода». Заправили койки и отправились на завтрак. От общежития до столовой шли без строя, разговорились.

-Мне что-то не хочется учиться на судомашиниста, - сказал городской Вовка Биркин, - знай только один свой пароход, ни в кино сходить, ни в город – погулять.

-А на кого бы ты хотел выучиться? – спросил его Сенька.

-Мне нравится профессия токаря. Мой брат работает им и вытачивает такие подсвечники, закачаешься. На барахолке за полсотни с руками отрывают.

-Жулик твой брат, а ты – буржуй недорезанный! - гневно воскликнул Юрка Макаров – крупный, добродушный парень из соседней с моей деревни, - тянет с завода латунь и бронзу и сбывает на барахолке. Вот увидишь, загремит твой брат под фанфары.

- Какое кино, если идёт война? – со всей возможной жёсткостью в голосе поддержал я Юрку.

Видя негативный к себе настрой группы, Биркин замолчал, затаив злобу и на Юрку, и на меня. Позже я приметил, что городские ребята отличаются от деревенских особой щепетильностью, что ли: это им не так, другое... Позже стало понятно, что большинство из городских были просто избалованнее и ленивее нас, деревенских.

В столовой нас встретил седой мастер, оказалось, что питаться он будет вместе с нами, учениками. Нашей группе выделили два длинных стола, стоящих вдоль глухой стены. Эти столы обслуживала миловидная девушка Катя с грустными глазами, эвакуированная из Смоленска. При виде её, по сути, девчонки на год лишь старше нас, у меня непривычным образом ёкнуло сердце. Пышные светлые волосы до плеч, гладкая бархатистая кожа на лице – такой красоты я у деревенских девчонок не видывал. Нас она считала «мелюзгой» и, если кто-то самый развязный из нас, пытался с ней заговорить на «вольные» темы или схватить за плечо, она немедленно давала отпор блудливым рукам. Мне казалось, что она меня выделяет из всего необъятного сонма пацанов. Или только казалось?

Училищу исполнился только год, и многое надо было устраивать. Учебные кабинеты находились в здании администрации на первом этаже. В них были только столы да стулья, да кое-где плакаты на стенах. Никаких станков, разобранных двигателей или хотя бы макетов. Мы, изучая, к примеру, паровую машину, сначала смотрели на плакат, запоминали названия отдельных узлов. Потом мастер искал в пароходстве похожий двигатель, ремонтируемый на заводе или на пароходе. Найдя машину, вёл нас туда, и мы воочию смотрели и восхищались её мощью. Вот, рядом с машиной и начиналась настоящее изучение. Но зато нас сразу стали приучать к физическому труду: наряду с 4-мя часами теории каждый день, столько же времени мы работали в слесарных мастерских у тисков.

Ремонт машин входил в наши будущие рабочие обязанности, и овладеть навыками слесаря стало первейшей задачей. Я, привыкший в деревне к работе с деревом, с трудом и напрягом привыкал к тяжёлому «железу», пахнущему окалиной и машинным маслом. То ли дело смолистое благоухание еловой или сосновой доски. За 4-5 часов махания полукилограммовым молотком избитые в кровь руки ныли и еле-еле поднимались к вечеру, чтобы снять рубашку, штаны и упасть на кровать. После 2-х недель свалившихся испытаний захотелось в родную деревню. Увидеть маму, братьев и сестренку стало навязчивой идеей. Я с трудом дождался субботы и на пригородном поезде отправился домой.

Мама, занятая какими-то сборами, оторвалась от них, подошла ко мне, стиснула шершавыми ладонями моё лицо и с тяжёлым выдохом произнесла:

-Ну, и слава Богу!

Я почувствовал нечто странное в поведении мамы и взглянул на брата Павла.

-Мама завтра уезжает рыть окопы.

-Куда?

-В соседний район за 40 километров.

Наш областной центр и область стали считать прифронтовыми, так как враг мог по её территории обойти столицу. Такую возможность предусмотрела Ставка и решила укрепить восточные рубежи.

Дверь неожиданно распахнулась, и показалась фигура старшей сестры мамы – тёти Фисы.

-Настасья, неужто и тебя посылают? У тебя пятеро по лавкам!

-Говорила, Анфиса, я в правлении колхоза об этом, говорила. Но мне в ответ: у всех ребятишки остаются, а у тебя Иван да Павел за мужиков сойдут.

-Так их со дня на день заберут на фронт, - возразила я им.

-Вот когда заберут, тогда и посмотрим, так мне ответили в правлении.

Мама с сестрой ещё долго переговаривались, тем самым уменьшая пресс горечи от наступивших страшных времён.

-Настя, а ты детишкам, чай, хлеба-то напекла?

-Да, седни, испекла буханку, а на неделе прибегу, ещё испеку, если муки по сусекам наскребу.

-Ты, что ополоумела, Настасья, чай, не на прогулку идёшь! Разве каждую неделю за 40километров набегаешься? Да, ещё 40 километров обратно. Ты не сумлевайся, присмотрю я за малыми твоими ребятками. Молоком хотя бы напою.

У тёти Фисы была корова, да и работала она дояркой на ферме. А вот всех домохозяек погнали на общественные работы, все торопились до осенних дождей отрыть блиндажи и окопы.

После ухода тётки, мама подозвала меня к себе. Я встал по укоренившей привычке между её ног и прижался к её исхудавшему донельзя телу. Она обстоятельно расспрашивала меня обо всем, что я узнал за эти две недели. Несколько раз за время моего рассказа она вздыхала и говорила: «Ну, слава Богу!». Я понял, что она, хотя бы на малую толику успокоила сердце моим бравым рассказом о себе, находившемся на полном государственном обеспечении.

Утро было грустным. Прощальным. Наскоро перекусив, мама надела ватную телогрейку, туго затянулась пояском, попавшимся на глаза, у портнихи этого добра было хоть отбавляй. Мы вышли к женщинам, ожидавшим её под окнами. Был чудный день «золотой» осени. Все женщины молили бога, чтобы такие деньки простояли подольше, но в октябре полили нудные холодные дожди, а потом ударили сильные морозы. Два месяца мама промучилась там, вдалеке от родного дома и изболелась душой за своих детей. Но оборонительный рубеж: противотанковые рвы — траншеи глубиной три метра и шириной четыре метра был слабыми, полуголодными женщинами сделан…

Никакого транспорта для подвоза к месту строительства не было: автомашин в колхозе ещё не было, а здоровых лошадей отправили на фронт. Мы, дети, проводили маму далеко за деревню. Она всю дорогу что-то нам наказывала, растолковывала, желала. Наказов было столько много, что у меня в голове всё смешалось. Чтобы не огорчать маму, я тоже слушал, но, видимо, не очень-то старался запоминать – мне в деревне не жить, не ухаживать за курами и овцами, не думать о хлебе насущном.

-Ну, всё дети мои, пора вам домой, а то возвращаться далеко придётся. Будем прощаться.

Мама расцеловала каждого из нас. С Павлом это прощание было навечно. Павел погиб зимой 1941года в битве за Москву. Иван остался жив и прошёл всю войну «от звонка до звонка» - так он любил говорить.

Группа женщин ушла далеко вперёд, мама пошла от нас широкими шагами, чуть наклонившись вперёд. Мы с жалостью смотрели на маму, словно прощаясь с ней навеки, а я понимал, что её согнули вечные думы о нас, о куске хлеба насущном. Вдруг она обернулась, подняла руку до плеча и скромно помахала нам на прощание. Лидочка горько заплакала. Мы, братья, не успокаивали сестру - пусть выплачется, тем более мы боялись, что у нас сорвётся голос от жалости и волнения. Мужики должны быть суровыми, так полагали мы.

Всю дорогу до железнодорожной станции я думал, как помочь оставшимся в деревне братьям и сестре. Надумал оставлять из двух кусков хлеба один, а потом относить их в деревню каждую субботу. Мне даже легче стало идти от этой благой мысли.

Дни летели. К учебё и тому распорядку, что нам предписывался, мы привыкли. Слесарное дело, руки от которого продолжало ломить, становилось привычным и не томило душу своим однообразием. Теоретические занятия прекратились, мы стали выполнять заводские заказы: изготавливали скобы из толстой листовой стали, потом различные стойки более сложной конфигурации.

В конце года нашему базовому судоремонтному заводу поручили изготовление аэросаней для фронта, и мы посильно стали участвовать в их изготовлении. У аэросаней был деревянный корпус с четырьмя независимо подвешенными управляемыми лыжами. Машина оснащалась авиадвигателем мощностью 120 л. с., как на самолёте По-2. Аэросани имели лобовую броню до 15 мм и вооружены пулеметом на турели. В экипаже два человека: командир машины, выполняющий в боевых операциях функции стрелка, и водитель-механик.

Для ускорения дела и экономии времени нас выводили на завод, где мы работали, как могли, наравне с опытными рабочими. Не исчезнет из памяти первый день на заводе. Меня и Витальку Коверина поставили на прогиб труб для каркаса аэросаней. Рычаг станка был рассчитан на взрослых мужиков, и нам пришлось принести из участка сборки снарядный ящик. Ухватившись за конец рычага, я спрыгнул с ящика, но рычаг мало подался вниз. Мне на помощь пришёл Виталька, и мы повисли на рычаге. Ноги болтаются, не доставая до пола, но рычаг, вот, зараза, ни с места. Стоявший неподалёку заводской мастер, молча, подошёл к станку и одним движением руки помог нам «приземлиться».

Позже он шутливо пожурил нашего седого мастера:

-Середенко, что-то ты мало каши даёшь своим ребятам!

Но наш мастер не поддержал шутливый тон упрёка.

-Война! – сурово возразил он, - 500 грамм хлеба и похлёбка без единого жирного развода – вот и вся на день еда.

-Понятно! – бросил заводской мастер.

И снял нас с этого станка. Меня поставили на штамповку деталей. Работа сидячая, должно было бы легче, но и тут случались казусы. Как и всё оборудование было рассчитано на взрослых мужиков, а мои короткие ноги не доставали до педали «Пуск». Вместо типового металлического сидения я поставил два деревянных ящика из-под снарядов. Ноги стали доставать, но матрица стала для меня высока – не видно, куда укладывать заготовку. От ящиков пришлось отказаться, и я работал практически стоя. Теперь стали уставать ноги, и после восьми часов труда я буквально валился с ног. Небольшой рост был для многих из нас бичом и тяжёлым испытанием.

Обстановка в городе и его вид заметно изменился. Всюду мелькали лица эвакуированных. Понять, что это они, было нетрудно: испуганные лица и глаза с извечным вопросом бездомных людей – что дальше? Вокзалы с названием «Московский» и «Казанский» (с него я ездил в деревню) бурлили и кипели от толп народа. Чаще стали попадаться на глаза люди с противогазами на боку и нарукавными повязками с красным крестом. Это были осоавиахимовцы, как мы позже узнали. Люди, вступившие в общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству.

Четвёртого ноября в преддверии годовщины Октябрьской революции наша группа дежурила по училищу. Именно в этот день случилась первая и сильная бомбардировка города. В обязанности дежурных входила борьба с зажигательными бомбами, пожарами, если появятся от них, спасение людей из-под завалов. У телефона дежурил мастер, а я, как староста был связующим звеном между ним и ребятами, дежурившими на крыше общежития и учебно-административного корпуса. В четыре часа дня объявили воздушную тревогу. Ребята распределились по группам согласно заранее отработанным схемам. Взяли в руки клещи, чтобы хватать «зажигалки» и бросать их в бочки с водой, уже находившиеся на крыше. В открытое чердачное окно ребята наблюдали за немецким самолётом, кружившим над противоположным правым, крутым берегом реки. Вдруг там, вдали, над заводами послышались отзвуки взрыва, и повалил чёрный дым.

Самолёт развернулся и полетел на низкой высоте в нашу сторону. Бреющий полёт! Нам показалось, что самолёт врежется в наше здание, некоторые даже зажмурились от неожиданности и полной уверенности, что самолёт снесёт крышу. Мы чётко видели холёное и презрительное лицо фашистского пилота, чёрные кресты на фюзеляже, но у немца, то ли закончились снаряды, то ли по какой иной причине, но заводы на нашем берегу реки он не бомбил и «зажигалки» не бросал.

-Фу, ты, чёрт, - с облегчением бросил вслед фашисту Юрка, - немчура проклятая!

Отчаянно били зенитки, осколки то и дело гремели по железной крыше. Чтобы дольше видеть полёт фашиста, мы перебежали к другому «слуховому» окну, но самолёт, сделав большой разворот, скрылся из наших глаз, сопровождаемый нашими нелицеприятными бранными словами.

После усилившихся бомбёжек и недостатка бомбоубежищ нам приказали рыть щели. Шёл ещё ноябрь, но зима вступила в свои права всерьёз, и мороз сковал землю. После работы мы шли долбить ломами мёрзлую землю. После сооружения щелей пришлось каждый вечер лазить на чердак и мазать извёсткой стропила и обрешётку крыши в целях пожарной безопасности и предотвращения возгораний от зажигательных бомб.

На пустыре за заводом расстилался обширный пустырь, и зимой военная приёмка проводила на нём испытания сделанных на заводе боевых аэросаней. Мы использовали каждую свободную минуту, чтобы сбегать на пустырь и насладиться незабываемым зрелищем и проникнуться гордостью за наши изделия и духом будущей победы, в которой не сомневались ни секунды.

Установленные впереди кабины пилота пулемёты придавали саням боевой, угрожающий вид. Аэросани были очень быстроходны: то их видишь за несколько километров, но не успеешь и глазом моргнуть, как они осыпают тебя снежной пылью.

Кроме постоянных заводских военных представителей на испытания прибывали офицеры с фронта. Мы клянчили у них, чтобы нас пустили в кабину, чтобы по очереди промчатся на военных санях. Некоторым пацанам везло: кто-то из офицеров, «старых» по возрасту, видимо, вспоминая своих детей, сажали их с собой. Эх, как остальные им завидовали. Мне не пришлось попасть в разряд счастливчиков.

В декабре в нашу группу прибыло пополнение из пяти москвичей. Они такие же, как мы, учащиеся ремесленного училища, эвакуированные из-за осадного положения Москвы, быстро вжились в группу. Соратники нам нравились – незаносчивые, трудолюбивые. Особенно на их фоне выделялся Женька Ерошкин – балагур и болтун, неутомимый весельчак и фантазёр. Его озорные рассказы о Москве все принимали за чистую монету, хотя позже побывавшие в столице, убеждались, что Женька многое приукрасил, но в ту пору его «басни» укрепляли любовь к столице и ненависть к врагу.

Бывали и драки. Как-то раз всё тот же «городской» Вовка Биркин, упорно не ладивший с нашим седым мастером, попытался сотворить ему очередную каверзу. Когда мы расселись за обедом, а мастер запаздывал, занятый общими делами, Вовка, место которого за столом было рядом с мастером, кинул ему в похлёбку белую таблетку. Многие из нас видели эту подлость.

-Что ты делаешь, сопляк? – громко крикнула Катя, первой заметившая случившееся.

-Тише, тише, - испуганно зашептал Вовка.

- Сейчас же убери! - приказал я, поддержав Катю.

Таблетка не растворилась, как, видимо, ожидал Вовка, а вызывающе торчала поверх картофельной массы. Опоздавший Георгий Захарович устало и с облегчением сел на стул и только тогда увидел таблетку. Он тут же отложил ложку и, молча, обвёл нас тяжёлым взглядом, словно, говорящим: «Я-то думал, что вы хорошие, добрые ребята, а вы? Что вы делаете? Кто из вас получится?» Большинство из нас поняли этот молчаливый упрёк, от стыда мы низко опустили головы. Мастер встал и ушёл голодный.

Быть голодным в годы войны - привычное дело. Часто рабочий или мастер, проработав две смены подряд, получал талон на дополнительное питание. Выкупит он в буфете на этот талон котлетку и хлеб и несёт их детям, а сам ходит голодным – это был его выбор, но из-за подлости мальчишки Биркина и своего воспитанника остаться голодным – это было запредельным фактом. Так большинство ребят расценили выходку Биркина.

Возвращаясь в общежитие, мы шумно обсуждали поступок Вовки. Юрка Макаров, сразу же невзлюбивший Биркина за его желание торговать на барахолке, подозвал Биркина к основной группе. Тот почуял неладное, струсил, побелел от испуга и попытался убежать. Юрка, вроде бы крупный и вальяжный, оказался ловким парнем и молниеносно среагировал, схватив Вовку за руку. Мы тут же окружили их и, молча, наблюдали, как Юрка навешивает тумаков Биркину, а тот даже не сопротивлялся.

«Знает кошка: чьё мясо съела», - подумал я.

Юрка, закончив «воспитывать» Вовку, выдохнул, запыхавшись:

-Теперь-то, этот буржуй, не посмеет подличать!

На следующий день при построении Георгий Захарович тут же заметил синяки у Вовки. Когда все разошлись, он спросил меня:

- Опять в общежитии драка была?

-Нет, Георгий Захарович, мы в общаге не дерёмся, - ответил я на чистом глазу, - а синяки Биркин схлопотал заслуженно!

Мастер всё понял, и больше меня ни о чём не расспрашивал.

После завтрака ко мне подошла Катя.

-Молодцы, что навтыкали этому пройдохе! – с чувством сказала она.

Я смешался, не зная, что ответить на эту похвалу, но всё же набрался смелости и спросил:

-Катя, ты живёшь с родителями?

-Нет, - её серо-синие глаза потемнели, - родители мои погибли при эвакуации из Смоленска. Я теперь сирота…

Георгия Захаровича мы любили. Он был прост с нами в самом хорошем смысле этого малоприметного, но верного слова – простой. Он без пафосных слов заботился о нас и в производстве, и в быту. Не давал нас в обиду. Ведь кроме него и высшее начальство заметило Вовкины синяки, или тот сам нажаловался директору. Секретарша директора рассказала нам, как директор допрашивал Середенко, но тот сказал, что Вовка неудачно споткнулся и задел лицом слесарные тиски.

Середенко вселял в нас уверенность в овладении профессиями, которые мы изучали мозгами и руками. Он не скрывал от нас ожидаемые трудности: говорил о том, где будет трудно, а, где нужно просто потерпеть. Особенно нас донимала операция с названием «шабрение» - нудная и кропотливая работа, заключавшаяся в притирке деталей машин. Многие сбегали с этой операции, притворяясь больными, но я и мои близкие друзья потихонечку-полегонечку свыклись с этой нудной работой.

По ночам немцы бомбили город. И тогда дежурные коменданты – бойкие и крикливые женщины – прямо взашей гнали нас в щели. Контраст между тёплой постелью и промерзшим окопом был столь разительным, что хлипкие «ремесленники» заболевали, но продолжали работать. Недосып во время дневной работы буквально валил нас с ног, бывало, некоторые засыпали, облокотившись на тиски, тем более, при монотонной операции «шабрения».

Ясное дело, что начальство отвечало за наши жизни, а комендантши не могли не выполнять приказы.

Вот, и на Новый 1942 год объявили «воздушную тревогу». Нудно заныли сирены. Именно в эту ночь нашей группе предстояло по графику дежурить. Стояла морозная ночь, по своей морозности зима 1942года не уступала прошлой зиме, когда в деревне померзли яблони. Мы выбежали из общежития: гул самолётов перекрывался хлопками зениток. Осколки градом сыпались на наши головы, чтобы их сохранить мы забежали под навес подъезда одного из домов посёлка. Вдруг звук мотора «Юнкерса» так усилился, что нам показалось, что самолёт врежется в нас. Но полетели бомбы, одна из которых разорвалась совсем близко от нас. Послышались крики, вопли раненых. Мы рванули на место взрыва. Прибежав, увидели: половина деревянного барака лежит в руинах. Освещения никакого, лишь отсветы прожекторов, шарящих по небу, в этих скудных отсветах сновали люди, оказывающие помощь пострадавшим. Ни слова не говоря, наши ребята стали им помогать. Барак принадлежал нашему заводу, и я послал Кольку Кульнякова назад в общежитие, чтобы тот сообщил диспетчеру завода о случившемся. Снег, холод, а рабочие, жившие здесь, спали неспокойным сном безмерно уставшего человека, и неожиданно оказались под открытым небом. Мы отводили или уносили полуголых раненых в заводской здравпункт. Кровь, стоны, слёзы, холод. Так я впервые увидел жестокий оскал страшной войны.

Первой половиной января закончились для нас теоретические занятия, которые проводили в двух группах судомашинистов самые опытные механики судов, зимующих в нашем затоне. Их трудно было назвать умудрёнными педагогами, или просто таковыми, но они вкладывали душу, чтобы мы поняли тонкости будущей работы. Особенно, нас привлекали их производственные рассказы из навигационной службы, отвечающие на вопросы. Что? Где? Когда? И главный: как? Как устранить ту или иную неполадку.

Со второй половины января мы превратились в обычных заводских рабочих, хотя работающих в мастерских училища, а не на заводе. Мастерские училища превратились в один из цехов завода, и восьмичасовой рабочий день для нас стал нормой. Если кого-то вызывали в заводской цех, то приходилось работать и 10-12 часов в зависимости от поставленных задач. «Всё для фронта, всё для победы!».

Единственное, что нас отличало от заводских рабочих – это чёрная форма и бесплатное питание в столовой. Даже стали выдавать зарплату, исчисляемую по ученическим разрядам. Глядя на взрослых рабочих, мы пристрастились к куреву – махорке. Зарплата оказалась очень ко времени: её только и хватало, как на махорку. Иногда помогали родным, покупая буханку ржаного хлеба, стоившую 80-100рублей.

Наконец-то наступила долгожданная весна, сулившая навигацию, а, значит, волжские просторы и смену обстоятельств и впечатлений. Как наивны мы были. Производство аэросаней прекратилось, и завод перешёл на сборку снарядов и мин, а с приближением навигации главной стала задача государственной важности - подготовка флота.

Две наши группы судомашинистов этим и занялись наравне с другими рабочими, выполняя посильные задания. Наш учебный девятимесячный курс подходил к логическому завершению: немного теории и очень много практических работ.

Волга просыпалась, скидывая надоевшее ей ледяное одеяло. Сердцем мы уже были на ней, на великой реке, вливавшейся в ту страшную навигацию 1942года и битву за Сталинград. В конце апреля нас распределили по пароходам. Ответственный момент: каждому хотелось попасть на большой пароход, ходивший по всей Волге до Астрахани, а не крутится на маленьком буксирчике на рейде, формируя караваны барж. Каждый ждал и верил в свою счастливую звезду.

Для прохождения производственной практики назначались только две профессии: или ты кочегар, или машинист. Иного не предусматривалось.

Мне повезло: при распределении меня зачислили старшим машинистом на колёсный буксир «Память Котовского». Вторым судомашинистом стал Юрка Макаров, с которым у меня сложились доверительные отношения. Он был мне близок по взглядам на жизнь и труд. Кочегаром был назначен Виталька Коверин, тоже из нашей группы.

Конечно, мы мечтали попасть на пассажирский пароход. На них в годы войны перевозили раненых бойцов, и нам хотелось послушать их рассказы и как бы встать в строй наравне с ними.

Всех отправляющихся на практику собрали в актовом зале. Он был переполнен, тут были родители городских ребят. Все понимали, что это собрание – наша последняя встреча, после которой пути разойдутся бесповоротно и навсегда: кто-то уйдёт на фронт, кто-то найдёт другую работу. Но мы словно не чувствовали этого вечного расставания – назначали встречи после навигации.

На другой день с «вещами», уместившимися в карманах шинели, я с друзьями по группе отправился на «свой» пароход. В затоне ещё стоял лёд, и подойти к буксиру можно было с любой стороны. Пока Георгий Захарович разводил остальных воспитанников по местам практики, я, Юрка и Виталька рассмотрели пароход со всех сторон. Он стоял уже под парами, и сердца наши бились в тревоге от запаха пара, горячего железа и лязга ремонтных ключей в руках работающих членов экипажа. Мы обошли вокруг колёсного буксира, зачем-то пощупали якорь, заглянули в иллюминаторы, осмотрели гребные колёса, и остались довольны новым местом приложения наших сил, пока ещё скудных.

-Ничего себе, буксирчик, - резюмировал довольный Юрка.

Позже мы узнали технические характеристики буксира. Водоизмещение, действительно, было приличным - 250тонн, длина 60 метров, ширина тоже немаленькая – около восьми метров, осадка – всего один метр.

Появился мастер Середенко, призывно махнул рукой, и мы вместе с ним взошли по утлому трапу на палубу. Матросы, хотя и занятые серьёзным делом на железной палубе, приветливо нам улыбались и подшучивали над нами «салагами». Кстати, только тут нас посвятили в секрет этого названия молодых и неопытных матросов. Оказывается, при Петре I был учебный парусный корабль с названием «Алаг». Странное название, что и говорить. На нём стажировались юные мореплаватели, и, когда они распределялись на большие корабли, на вопрос командира: «Откуда он?» - следовал ответ: «С Алага!». Так и закрепилось: салага, да салага. Можно понять, что это название маленькой рыбёшки салаки, но у рыбы «салаки» есть в слове буква «к», а в названии неопытного матроса её нет.

К нашему появлению на палубе из машинного отделения поднялся человек в промасленной спецовке и, вытирая руки ветошью, представился – главный механик Иван Константинович Крылов. Крупный, коренастый и невозмутимый он излучал уверенность не только в самом себе, но и передавал её своим собеседникам, тем более таким мальцам, как мы.

-Берите свои вещи, я покажу вам места вашего проживания на пароходе.

Взглянув на наши пустые руки и пустую палубу, где что-то, вроде вещей, должно лежать, но не лежало, он улыбнулся и задумчиво, видимо, вспомнив свою молодость, сказал:

-Да, не густо! Ну, ладно, пойдёмте. За мной, ребята! – скомандовал он и опять улыбнулся, открытый и простой, словно старший брат.

Мы двинулись за ним на корму. Двухместные каюты машинистов и кочегаров «нижней» команды парохода располагались в корме, рулевые и начальство жили в каютах носовой части. Мне с Юркой досталась одна каюте.

Каюта показалась мне похожей на собачью конуру: очень узкая с двумя топчанами и малюсеньким столиком, прикрученным под иллюминатором. Он, круглый, словно лаз собачьей конуры пропускал мало свету и в каюте царил сырой полумрак, усиливавший негативное восприятие о новом, убогом жилище. Но выбирать или роптать не приходилось.

-А чего в каюте так холодно-то? – я решился на вопрос.

-Вот-вот – это и будет ваше первое задание – проверить подачу пара в трубы отопления. Верно, межфлянцевые прокладки где-то выбило и надо их заменить после зимы.

У нас в ремесленном училище все преподаватели говорили «фланцы», а на пароходе – «флянцы». Сначала это произношение резало мне слух, но потом привык: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Нам дали гаечные ключи, и мы пошли по пароходу искать пропуски – совмещали полезное (знакомство с пароходом) с приятным – будущее тепло в каюте. Нашли пропуск, вырубили из куска резины прокладку и поставили новую. Ура!!!

Второго мая на Волге открылась навигация. Никто ещё не знал, где будут наступать фашисты, и Волга считалась рекой далёкой от фронта и глубоко тыловой.

Главный механик тут же позвал нас на первый запуск паровой машины, мощностью 460 лошадиных сил на рабочем ходу. Четырёхметровые шатуны паровой машины понемногу начинают проворачивать огромный коленчатый вал. Приходят в движение плицы гребного колеса, они, казалось бы, ласково, словно любящая мать по попе своего малыша, шлёпают по тихой воде. Корпус плавно подаётся вперёд, поплыли за бортом к корме люди, стоящие на дебаркадере, сам он вскоре остался сзади, а наши сердца ждут, не дождутся команды «Полный вперёд!» Хочется скорее туда, где никогда не бывал, хочется увидеть новые города, новых людей, познакомиться с неизвестной Волгой…

В машинном отделении собралась вся «нижняя» команда: механики со своими помощниками, а машинисты со своими. Все любуются работой машины. Шатуны, взмывая вверх и падая вниз, своей строгой очерёдностью говорят: настоящая работа началась. Загремел машинный телеграф, его стрелка, бессистемно метавшаяся вправо-влево, остановилась на «полный вперёд» Главный механик дал полный пар. Главный наш интерес переместился на верхнюю палубу: где мы?

Чудный майский день около полдня. Ещё пара минут и пароход на волжском рейде. Водный бурун у его носа говорил о приличной скорости, а широкий шлейф на воде, оставляемый гребными колёсами – о его силе. Развернувшись на рейде, мы подошли к причалу №6 – месту швартовки буксиров. Здесь мы заправились мазутом по завязку – 75 тонн, и продовольствием, и, главное, получили распоряжение – на Сталинград. Сбывалась наши мечты: изучить Волгу. Настроение поднялось.

Капитан буксира дал три продолжительных гудка, его густой бас разнёсся по всему рейду, он обозначал и команду «готовсь» шкиперам барж, которые мы будем буксировать. Шкиперы что-то кричат в свои измятые жестяные рупоры, мы, салаги, ничего не понимаем, но капитан время от времени поднимает правую руку, тем самым говоря, что доклад «принят». Матросы на палубе торопливо, но не суетясь, готовят всё буксирное хозяйство к рейсу. Плицы гребного колеса лениво хлопают по воде, чтобы буксир не сносило по течению. Наконец, караван барж сформирован и следует команда капитана в переговорную трубу:

-Прибавь!

Провисший буксирный канат полностью поднялся из воды и стал медленно натягиваться. По палубе заскрежетали цепи – это рулевой по команде капитана положил руль влево. Развернув караван из семи сухогрузных барж, мы легли рейсом по течению. Скорость около 9 узлов, или 16километров в час, да ещё учесть скорость течения. Хорошо было остужать разгорячённые головы на майском ветру.

Затрещал телеграф. Стрелка его требовательно остановилась на «полный вперёд», Главный механик повернул маховик паропускателя влево до отказа – рейс начался.

Вся «нижняя» команда должна состоять из девяти человек, и кроме механика и его помощников, она полностью обновилась перед навигацией. Но третьего кочегара не нашли и, потому нашим двум практикантам, учившимся на кочегаров, не повезло, они свои рабочие сутки делили на двоих, то есть работали по 12 часов. В летнюю пору, тем более, в жару и взрослому-то мужику было нелегко, не говоря уж о безусых кочегарах-практикантах. Главный механик Крылов очень беспокоился за свой кочегарный сектор: от изнурительной работы и усталости можно было легко прозевать спонтанное поднятие давления пара и взорвать котлы. А эта авария хлеще прямого попадания снаряда в корпус парохода.

За бортом проплывали волжские красоты, но мне было не до них. Я готовился к первой вахте. В сутки мне дважды приходилось стоять на вахте: вечером – с 20-00 до 00-00, и утром с 8-00 до 12-00. Дважды по четыре часа –хороший график, но перед дежурством нужно было перекусить. А вот с этим были проблемы, особенно для нас, пацанов, не умеющих варить кашу, а она, как известно, пища наша, тем более в годы войны.

Продукты, полученные нами на три дня, уместились в небольшом ящике, находившемся под койкой. Буханка ржаного хлеба, банка консервов, но не с американской говядиной, а с отечественной рыбой, немного пшёнки и пузырёк на 250грамм с подсолнечным маслом. Аlles, - так сказал бы немец. Я мысленно разделил их на каждый день, и полученную норму перерасходовать нельзя, иначе в последний день можно запросто остаться «на бобах». Что-то добавить или прикупить вряд ли где придётся – остановок до Сталинграда не будет.

В тесном камбузе, расположенном за гребным колесом, имелась кое-какая посуда, в которой можно было сварить кашу, но нам, пацанам, это было зазорно, да и руки вставлены были не так, как у девчонок. Если и варили кашу, то на все три дня, чтобы после не возиться с этим неприятным, муторным делом. Хорошо, что на камбузе всегда был кипяток и соль, за наличие которых отвечали матросы верхней палубы. Они, молодцы, работали исправно, без претензий.

Основным продуктом, для нас ребятишек, был хлеб – 500граммов на день – такова норма речника в годы войны. Если хлеб кончался, то другого продукта не ищи. На корке буханки делали зарубки: завтрак – обед – ужин. Мы, юные речники, росли и развивались, потому питание было важнейшей частью нашей службы на буксире. Последние годы после смерти отца я испытывал недостаток в еде, и желудок мой, видимо, скукожился, так что голод переносить мне было нетрудно.

По правилам судовой службы я, как старший машинист, должен стоять на вахте вместе с главным механиком. Мой график, по 4 часа дважды в день, считался самым удобным на пароходе, то есть не приходилось «ломаться» по ночам. Поспать же днём после ночной вахты (пришлось и её попробовать) было трудно. Вечно что-то гремит на железной палубе: буксирный трос, или тросы руля, или топот матросов.

Первый рейс, как всё первое и неизведанное в жизни запоминается навсегда, до конца дней.

Первый раз я увидел районный центр, к которому причислена была моя деревня, с Волги. Что-то было знакомо, но большинство я видел впервые. «Лицом к лицу – лица не увидать. Большое видится на расстоянье», - вспомнились Есенинские строки. Красота правого, крутого волжского берега, заросшего лесом, завораживала.

Я жадно вглядывался в красоту родных мест, но пароход шёл торопко, и райцентр пролетел мимо, как я ни крутил головой, и всё вскоре исчезло в надвигающихся сумерках. К тому же послышался под палубой шум и треск. Я глянул вниз и остолбенел: гребное колесо ломает ивовые кусты. Как так? Сейчас сядем на мель? Но пароход, скосив кусты, как сенокосилка траву, уверенно продвигался далее. Ко мне подошёл первый помощник главного механика Поликарпов, который перед вахтой решил подышать свежим воздухом.

-Что это сейчас было, - спросил я его.

-Ничего страшного, - отозвался Поликарпов, - это наш лоцман, учитывая весенний подъём воды, решил срезать извилину на реке, а не плыть по фарватеру.

-Опасно, - решился я на скромную оценку действий лоцмана.

-Не дрейфь, прорвемся: не впервой. В прошлом году также же шли! Лоцман без огней бакенов знает на родной Волге каждый сантиметр.

Майская тьма сгустилась, и ни правого, ни левого берега невозможно было разглядеть. Я забеспокоился, хотя, ни чуточки, не сомневался в знаниях лоцмана, но на душе стало как-то муторно: в такую чёрную ночь всё может случиться. Желания искупаться в ледяной воде не было никакого, и я мысленно стал вспоминать места, где находились спасательные шлюпки и круги. С этими беспокойными мыслями я заснул.

- Сашка, вставай на вахту! – Володька Дворников тряс меня за плечо.

На буксире, как и на всех других волжских пароходах, был заведён выверенный годами порядок: за 15 минут извещать члена команды до начала вахты. И таким рупором мог быть любой, кто знал о начале твоей вахты, и тот, кто находился в этот момент рядом. Никто не обижался, что команда идёт не от начальства, а от первого знал.

За ночь мы прошли около двухсот километров. Первым делом, проснувшись и покинув свою конуру-каюту, начинаешь смотреть на берег: где ты? Как там, на воле и на Волге? Погода стояла замечательная: над головой яркое солнце, тихо струятся мощные воды великой реки, на берегах зелёный ковёр из лугов и лесов. И каждый раз, хоть сотый, хоть тысячный тянет смотреть на Волгу и на её крутые берега. И смотришь, будто в первый раз, и не насмотришься, не наглядишься. И что-то новое подмечаешь, и это новое отзывается в душе сопричастностью к той девушке, например, что несёт на коромысле волжскую воду по крутой тропинке. Или вот старик в валенках, медленно поднимающийся по ступенькам полусгнившей лестницы. И тут же вспоминается свой дед, сидящий на завалинке и тоже в валенках, несмотря на тёплую погоду.

Наш буксир с баржами спускался ниже по Волге, приветствуя встречных своим густым басом гудка. Чем ниже, тем шире становилась Волга. Иногда казалось, что Волга – это не река, а море, ибо разливается она в среднем течении, в саратовских степях на десять и более километров.

Вступив на границу Средне-Волжского пароходства, лоцман повёл пароход вдоль правого берега. Согласно заданию, наш буксир сделал несколько остановок, чтобы на рейде отцепить или добавить баржи в наш караван. Мы, в основном, не знали, что в баржах – военное время. За излишнее любопытство легко было получить дисциплинарную нахлобучку.

Первые мои вахты! Так хотелось показать, а то и удивить главного механика своими знаниями и тем, чему нас научили, но практика оказалось более жесткой наукой, чем теория. Пользуясь маневрами по буксировке барж на рейде, главный механик начал обучать меня самостоятельному управлению машиной. Запустить машину нетрудно: открывай мало-помалу паропускатель, и машина заработала. Но дать задний ход – оказалось делом для меня сложным. Меня, откровенно говоря, слабосильного пацана, плохо слушался бугель – рычаг, который надо было перебросить в противоположную сторону. Бугель стопорился кнопкой, но не хватало моих сил, чтобы на неё нажать после перевода всей системы золотника в другое положение. Управление машиной было рассчитано на взрослых, и подростку это было сложно из-за роста и крепости мышц. На первых порах я упирался одной ногой в боковину железного трапа, чтобы перебросить бугель.

Запуск электродвижка тоже стал для меня трудной операцией. Прежде всего, нужно было раскрутить тяжёлый маховик, к тому же всегда он был в масле и руки по нему скользили, выматывая из меня оставшиеся силёнки. Но я заметил, как запускают движок главный механик и его помощники. Они смотрели, когда поршень встанет в вертикальное верхнее положение, и тут же резко открывали пар, за счёт его маховик сдвигался с места, движок начинал работать.

Как-то в сумерках главный механик с палубы через тамбур крикнул и приказал мне запустить электродвижок для освещения кают и других помещений. Я решил на практике применить свои наблюдения за действиями главного механика. Поворачивая маховик, я, казалось, определил верхнюю точку поршня, но слишком резко открыл подачу пара. Движок весь задрожал, а вместе с ним и я от страха, но маховик стал вращаться в другую сторону. Видимо сила пара была столь велика, что поршню, ещё не занявшему крайнее верхнее положение, было легче вращаться в противоположном направлении. Стрелка вольтметра перевалила за 400 вольт. В результате в машинном отделении перегорели пять лампочек по 300 ватт. Хорошо, что в каютах ещё не включили освещение, не то стоимость перегоревших лампочек вычли бы из моей немудрёной зарплаты.

Я завернул вентиль подачи пара на движок и спрятался под трап, где стоял небольшой железный столик. Слышу: по палубе бежит человек и матерится:

-Кто там, на вахте, мать твою?

Стоя под лестницей, я молчал, узнав грубый голос второго помощника главного механика, предвидя поток брани. Но тут же показалась вторая тень, послышались торопливые шаги и тревожный голос главного механика произнёс:

-Саша, ты здесь?

Я очень уважал главного механика и сразу отозвался:

-Да, Иван Константинович!

-Что случилось с движком?

-Он ни с того, ни сего стал вращаться в другую сторону.

-Так не бывает! Ну, ладно! А ты отключил рубильник, прежде чем запускать движок?

-Забыл!

-Я же говорил тебе не раз об этом. Вот, и причина! Понял?

Я согласно мотнул головой, про себя ругая свою забывчивость, а в это время главный механик включил аварийное освещение от аккумуляторов и ловко запустил движок своим методом.

-Вот, так и я хотел запускать, - пробормотал я еле слышно.

Главный механик рассмеялся:

-Живёшь – до всего доживёшь! Лиха беда – начало!

И потрепал меня по отросшим вихрам:

-Учись!

Среди Жигулёвских гор у нас случилась авария. В весеннее половодье река несёт на своих волнах много хлама, смываемого с берегов. Самое страшное для колёсного парохода – брёвна. Как ни смотрел вахтенный матрос, пытаясь упредить неприятную встречу, но одно бревно всё же попалось. Три плицы разлетелись в щепки. Капитан развернул караван барж против течения и поставил его на якорь. Вахтенный матрос виноват, а менять шлицы приходится «нижней» команде. Полдня провозились с колесом, промокли, проголодались, но зато налюбовались Жигулями. Нет, недаром сложены о них дивные песни и сказания. Наш буксир показался шлюпкой на фоне отвесной скалы, когда мы подошли к её основанию. Больше всего нас, пацанов, впечатлил огромный портрет Сталина на горе Могутовой, разрисованный разноцветными красками. Многоопытные волгари, десятки раз проплывавшие мимо этого портрета, не удивлялись. Мы же буквально разинули рты от такого шедевра. Мы благодарили судьбу, забросившую нас в эти удивительные места, что ещё больше наполняли наши сердца любовью к Волге, нашему народу и Родине.

На четвёртый день мы пришвартовались в порту Сталинграда. Стоянка предполагалась четырёхчасовая, и мы с Юркой отпросились в кинотеатр «Комсомолец», что был неподалёку от порта. Потом мы отправились смотреть город, который жил славой Гражданской войны. Огромные современные дома вдоль прямых, длинных и широких улиц впечатлили нас не меньше огромного портрета Сталина в Жигулях.

-Смотри, Юрка, и всё это великолепие связано с одним именем – Сталин! – сказал я таким торжественным тоном, что по телу пробежали мурашки.

Юрка, молча, кивнул головой, соглашаясь. Видимо, у него тоже перехватило дыхание.

В то военное и довоенные времена в родной стране, СССР, тяжело было с нефтью и продуктами из неё. Тогда ещё не были открыты ни татарские, ни западносибирские месторождения нефти и газа. Одна надежда была на кавказскую нефть в Баку и в Грозном. Она же могла доставляться только по Волге-кормилице в прямом и переносном смыслах. Речники работали круглосуточно – 24 часа. Нам не разрешалось даже причаливать к пристаням по «пустякам», так сказать. Все распоряжения и приказы с берега доставлялись диспетчерами портов на катерах прямо во время движения. Быстроходные катера догоняли наш буксир и на ходу нам с борта катера передавались пакеты с документами. Берегли каждую минуту для фронта, для Победы!!

К нашему буксиру «Память Котовского» прицепили четыре баржи «Наливушки», изобретения механика Калашникова, и он лёг на обратный путь. Я глядел с борта парохода на эти баржи и удивлялся: издали они представлялись плоскими щитами с небольшими на них будками. Баржи были так наполнены, что их палуба была чуть-чуть выше уровня воды, а если поднималась волна, то вода перекатывалась по герметично задраенной палубе. Посадка у барж столь глубока, что тянуть их можно только по фарватеру. Здесь же на фарватере самое быстрое течение, оно замедляло наше движение до мучительных переживаний: казалось, буксир стоит на месте, лихорадочно лишь хлопая плицами на месте. Просто физически больно было смотреть на наш ставший любимым буксир, такой маленький, такой жалкий и беспомощный.

Шли дни. Плицы хлопают и хлопают, приближая лето. Оно оказалось знойным. Очень жарким, температура поднималась аж до 40градусов в Сталинградской области. В мае было ещё терпимо, но всё одно стальная палуба нагревалась, как под в русской печи, а в машинном отделении духота и жар были невыносимы. Осмотрев машину, проверив смазку, я поднимался наверх, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Высовываешь из трюма только голову, ухо там, в машинном отделении, слушает, ровен ли шум машины. НО несказанно труднее было нашим ребятам из ремеслухи в кочегарке. Виталька Коверин, очень хилый мальчик, смертельно устав после вахты, бухался прямо в спецовке на койку.

Но пока наш буксир подходил к знаменитому Ильинскому перекату возле Саратова. В этом месте Волга издавна разделялась на два рукава с островом посередине, оттого скорость течения падала, и образовались на главном рукаве каменистые отмели, с которыми боролись с середины XIX века. Перед перекатами караван барж ставили на якорь, и мы по одной проводили их через отмели. Уйму времени и сил приходилось тратить, но куда деваться?

Сущее наказание для матросов. Они беспрерывно машут пятиметровой рейкой, поминутно измеряя глубину. Они кричат лоцману результаты замеров и их отчёты сливаются в единый гул, от которого становится тревожно. На фарватере течение сильное, пароход почти встаёт. Лоцман направляет буксир к берегу, но тут опасность сесть на мель. Наш буксир, если посмотреть на него сверху, напоминает, наверное, слепого котёнка, тычущегося то от одного соска, то к другому. И так четыре раза по два-три часа. Матросы, как они говорил, «оставались без рук». Особенно тяжело приходилось 60-тилетнему Яше-матросу, маленького ростом и щуплого, словно шлюпочное весло. Он не мог больше часу махать рейкой, и тогда мы, пацаны, свободные от вахты, приходили ему на помощь. Беззубый рот его тогда выдавал сакраментальное:

-Шпашибо, шинки!

Вся команда ждала встречи с родным городом. Продукты, полученные в Сталинграде, на 11-ые сутки пути кончились у всех. Юрка уже на седьмой день слопал весь свой хлеб и перебивался одной пшенной кашей. Последние сутки перед Чебоксарами у нас не было во рту ни росинки, от голода трещала голова. Наконец, в Чебоксарах нам разрешили пополнить запасы еды и пристать к причалу. Но кто-то из начальства не рассчитал всех наших проблем до конца: в порту продуктового магазина от пароходства не было. У кого были приличные деньги, те отоварились на базаре, а мы, мальчишки, собрав все свои несчастные копейки, на пятерых купили неполное ведро проросшей картошки, чтобы как-то дотянуть до родного города.

Капитан и вся команда знали, что отстаём от графика движения. Мы часто слышали, как диспетчеры, догоняя наш буксир на быстроходном катере, кричали капитану обидные слова:

-Почему не выдерживаете график? Не знаете, что фронт ждёт горючее? Курортники! Под трибунал захотели???

И, проорав эту «помощь», катер уносился, словно вихрь, к берегу. Гораздо больше было помощи от дельных людей, прибывая на катере, они высаживались на буксир и обсуждали реальную помощь. Например, к очередному перекату высылали дополнительный буксир и двойной тягой мы его быстрее преодолевали. Если мы тянули баржи с менее важным, чем нефть или солярка, грузом: древесина, баскунчакская соль для заводов и что-то другое, то диспетчеры и другое начальство нас не беспокоили.

Когда мы выбивались из графика движения, в машинное отделение спускался сам капитан и советовался с главным механиком.

-Иван Константинович, опаздываем на 5 часов. Нельзя ли парку добавить?

-Николай Эрастович, я и так держу котлы на пределе. Выше поднимать давление опасно, котлы в этом году сифонили наспех, могут взорваться.

-Ну, вы всё-таки посмотрите! Ну, хотя бы на этот перекат, а то совсем выбьемся из графика. Скандал!

-Понимаю, Николай Эрастович! Ладно, на парочку атмосфер подниму.

Главный механик спускался в кочегарку, вставал за форсунки и сам поднимал давление до 16 атмосфер, хотя норма была 14. Наказав Витальке «так держать», Иван Константинович ушёл, а мы оставались со своими нелёгкими мыслями: «Сейчас взлетим, обязательно взлетим!» Во время учёбы нам часто повторяли, что переходить за красную линию на манометре категорически запрещается – может быть, взрыв. В наших молодых мозгах не укладывалось, как это главный механик – пример нам и учитель сам может нарушать инструкцию. Но этот риск был необходим: так требовало время, так требовал фронт. Независимость страны – не пустой для сердца звук. Так теория расходилась с практикой военного времени.

На этот раз нам предстояло подняться вверх по Волге до Ярославля. Трёхдневная вынужденная голодовка не прошла для команды бесследно. После голодных дней третий машинист Володька наелся до отвала и заболел. Как только мы не лечили его народными средствами, пришлось его списать на берег и положить в больницу в Чкаловске. Пришлось его вахту делить нам с Юркой и работать по 12 часов в сутки. В жару и в машинном отделении было несладко, не говоря уж о кочегарке. Но буксир упрямо шёл дальше. Ничто его не могло остановить, даже, если бы в нижней команде остался бы один человек. Мы перефразировали стихи Маяковского и твердили с Юркой: «Плыть, и никаких гвоздей – вот лозунг мой и капитана».

А вокруг на берегах Волги расцвела во всей красе русская природа. Особенно хорош был правый берег, и мы подметили, что большинство городов, сёл и деревень раскинулись по холмам правого берега. Видимо, не безразлично было русскому человеку, где ставить свои избы и образовывать города.

Доставив груз на нефтеперерабатывающий завод (НПЗ), наш буксир взял другой караван барж, где хозяевами были люди в военной форме, и мы двинулись в обратный путь. И таким образом, как челнок в швейной машинке, наш буксир мотался (другого слова трудно подобрать) вверх-вниз по Волге без перерывов, без «перекуров». Не стало времени, чтобы полюбоваться на волжские красоты. Да, и когда любоваться, если враг рвётся к Волге и хочет перерезать единственный путь доставки нефти вглубь СССР.

Как-то шли мы с нефтью из Сталинграда и в Саратове причалили, а капитан ушёл получать некое новое распоряжение. Я стоял на вахте, как ко мне подбежал Юрка и шепчет на ухо, что Вовка хочет сбежать с парохода. Когда мы пришли в каюту Вовка уже уложил свой немудрёный скарб.

-Володька, ты куда? – спросил я его, как староста, придав голосу всю возможную и невозможную серьёзность.

-Надоело мне голодать, живот постоянно болит.

-Ты думаешь, на берегу будет легче и сытнее? - недоуменно спросил я, - сейчас в стране везде голодно!

-Ну, не могу я, - прошептал он и заплакал, - сил моих нет!

-Сходи к капитану, может он чем-то поможет. Ну, или что-то посоветует.

-Ничего он не сделает, я знаю. У меня первая группа крови, мне доктор сказал в Чкаловске, где я лежал. С ней надо есть мясо, иначе кранты.

-За паспортом всё равно надо идти к капитану, - ввязался в разговор Юрка.

-Фиг с ним, с паспортом-то, так проживу. А, если пойду к капитану, то он отдаст меня под суд, как дезертира.

Он был прав: в военное время судили даже за десятиминутное опоздание на работу.

-Ты же будешь считаться дезертиром!

-А-а-а, фиг с ним, как-нибудь переживу. А не даст судьба, прощайте, ребята, точно уж не увидимся.

На глазах у Володьки опять показались слёзы, но он отвернулся и юркнул в сгустившуюся за бортом темноту. Словно камень лёг на мою душу: жалко стало Володьку. Нельзя человеку одному! На пароходе хоть и голодно, но рядом друзья, коллектив. На миру и смерть красна! Мы рассказали о побеге Володьки главному механику. Он покачал головой, опечалился, поругал нас, что вовремя не сказали ему, а в заключение сказал:

-Пропадёт, малец! Как пить дать – пропадёт!

С уходом Володьки нам снова пришлось работать по 12 часов. Здесь, в Саратове, к нам прицепили ещё одну баржу, а это значит пойдём медленнее, и опять трёхдневный голод. Собрались все мы практиканты в кружок и судачим, как деревенские бабы:

-Баржу добавили, а жратвы добавить забыли.

-Воду будем толочь день и ночь, но вода – не хлеб, сыт не будешь.

-Вряд ли до зимы дотянем до Рыбинска.

-Всё, - сказал я, - кончай комсомольское собрание. Один чёрт толку не будет от нашей болтовни. Пора на вахту.

Шли очень медленно. На перекатах возились, как навозные жуки… Когда подошли к Казани, еда почти у всех закончилась. Это чувствовалось по состоянию команды: никаких лишних движений по палубе, ни крика, ни звука. Острое ощущение голода испытываешь лишь в первый день, а затем как-то замирает всё в организме, ноги делаются ватными и не слушаются.

Капитан был бессилен: разрешение на остановку в городах не давали, а в других местах её делать было бессмысленно, если только медведя выслеживать и убивать, но это суд.

В Казани к нам подплыл катер с диспетчером, который сказал, что мазута нет, а буксиру надо перейти в Чебоксарах на дрова. Нещадно палило солнце, градусов тридцать не меньше, вообще это лето было несусветно жарким: в Сталинграде температура доходила до плюс 40 градусов.

Дрова лежали у самой воды, мы подошли почти вплотную к этому складу. Предстояло загрузить 40-50 кубометров. Для дров пароход не был приспособлен. Валили везде, оставляя лишь узкие дорожки для прохода. Скоро буксир стал напоминать дровяной склад. Кажется, и труба скрылась за дровами. Наш кочегар Виталька, хрупкий, худосочный паренёк, к тому же голодный, как волк, совсем изнемог, и с очередным поленом свалился с трапа в воду. Мы помогли ему выбраться из воды. Весь мокрый он сел на трап, положил на худенькие колени полено и скорчил такую жалостливую мордашку, что у меня (не знаю, как у других) захолонуло сердце.

Главный механик взял его на руки, как малыша, настолько тот был худ и беспомощен. Отнёс Витальку в каюту. Всем остальным тоже в пору было падать в воду. Сели отдыхать, вдруг видим, капитан ведёт в нашу сторону группу местных женщин. Человек 10-12. Все они были молоды, но в таких длинных юбках, подметающих песок, что мы все заулыбались и повеселели. И длинные юбки, и серые кофточки были столь старыми и ношенными-переношенными, что создавалось впечатление о каком-то театральном представлении о жизни в царское время. Мы ещё более развеселились, но они очень строго на нас посмотрели и принялись за дело. Оказывается, капитан договорился с председателем местного колхоза и тот выделил помощь. Мужики-то почти все были на фронте.

Вскоре мы с помощью колхозниц закончили погрузку дров, и отошли от берега. О, как костерил впоследствии это «новое» топливо Виталька-кочегар, что не передать словами его ругань. Но пока Виталька сидел на топчане в своей каюте и еле дышал. Его тошнило, бледной дрожащей рукой он держался за крышку иллюминатора, чтобы окончательно не свалиться от головокружения. Пришёл и главный механик с куском хлеба и варёной картошкой.

-На, поешь, подкрепись чуть-чуть.

Виталька помотал головой в знак отказа, но Иван Константинович заставил его съесть принесённое, потом уложил Витальку, окутал одеялом, как маленького мальчика. Витальку била дрожь.

-Постарайся заснуть, - пожелал ему главный механик, - на твою вахту я найду замену.

Наутро мы зашли к Витальке. Он, слава Богу, повеселел и даже немножко шутил на свой счёт. Мы, обеспокоенные глубокой тишиной на верхней палубе, заглянули с Юркой и к матросам. Зашли к старику Якову. Он лежал на топчане в своей каморке, а пустой бессмысленный взгляд его блуждал по низкому потолку. На полочке над топчаном в стакане с водой лежали зубные протезы.

-Что, Яша, зубы положил на полку? – пошутил я.

Он широко улыбнулся, поняв шутку, и что-то прошамкал в ответ.

-Пора на вахту, - предложил ему Юрка.

Но старый Яков не спешил, и на вахту не вышел. Видимо, силы совсем покинули его. С приходом в родной город капитан списал его на берег. Жестоко? Военное время диктовало свои жестокие правила, а расслабляться и сюсюкать – не только себе, но и всему народу дороже.

Мы приближались к родному городу. Я был на вахте. Смотрел, как по очереди взмывают вверх, то опускаются вниз огромные шатуны, и думалось мне, ослабевшему от голода, что они будут работать и месяц и два, и год, а то и вечность без конца и краю. Такое вот было опустошенное состояние. Нужно залить масло в редуктор, я попробовал встать из-за столика, за которым сидел, но ноги не держали меня, подгибались, а ведь нужно подняться к бачку по железной лестнице. Но где взять силы?

Послышались шаги и трапа и чей-то голос произнёс:

-Иван Константинович, уже начинаем.

-Сейчас иду, одну минуточку.

Это звали главного механика на партийное собрание, которое проводилось в каюте капитана. Иван Константинович дал мне привычный наказ «быть начеку» и ушёл. Было, было, что обсудить на собрание: положение с питанием в команде сложилось тяжёлое. Есть так будет продолжаться, то пароход может выйти из строя из-за дистрофии команды.

Вахта моя заканчивалась. Скоро придёт Юрка и сменит меня, но он что-то задерживался. Вдруг слышу торопливые его шаги, вот показалось взволнованное лицо друга.

-Сашка, сейчас у капитана про нас говорили.

-Ну-ка, ну-ка, расскажи.

Но Юрку не надо было просить. Взволнованным голосом он стал рассказывать:

-Перед тем, как тебя сменить, я, как обычно, прошёлся по палубе, поболтал с матросами, увидел, что дверь каюты капитана открыта, а оттуда доносится голос нашего механика. Я подошёл ближе. Иван Константинович говорит: «Мои ребятишки больше не протянут. Надо что-то решать». Это они о питании говорили. Тогда капитан сказал: «Надо создавать колпит». Ты не знаешь, что это такое?

-Не знаю, - честно признался я.

Мы стали строить с Юркой разные догадки, но к единому мнению не пришли, поспорили. И только первый помощник механика Поликарпов разъяснил нам, что колпит – это «коллективное питание».

Однако организация этого питания оказалось не лёгким делом. Прежде всего, где взять повара? Кто из женщин может взяться за ставку матроса готовить пищу, лишившись береговых благ? А их, хоть и скудных, на берегу было больше, а тут, как привязанный к борту, - всё так тесно, скудно, а для женщин вообще беда. К тому же стоянка в родном городе всего-то 4-5 часов, а за это время, как решить вопрос, где найти и уговорить повариху? Капитан оказался человеком жалостливым и совестливым к нам, мальцам. Во время краткой стоянке он забежал в пароходство, где работала его жена бухгалтером, договорился с начальством о переводе своей жены на свой буксир матросом, и привёл её жену на пароход.

Наш главный механик удивлялся больше другому факту. Мы как-то слышали, как он говорил капитану:

-Николай Иванович, просто чудо, какая у тебя жена послушная: сразу согласилась.

-Война! - коротко отреагировал капитан.

Но о том, что в семье капитана не было детей, механик, конечно, промолчал.

Вера Николаевна стала нам, практикантам, второй мамой. Её присутствие облагородило обстановку на пароходе: матросы перестали материться, забыли о разных «вольных» разговорах, а на буксире появилась чистота. Наверное, помогал и тот факт, что она была женой капитана, так вся команда её глубоко уважала, а то и побаивалась. Мальчишки-практиканты помогали ей во всём: в чистке картошки, колке дров для печи, в уборке на камбузе. Питаться стали регулярно и строго в одно и то же время, а это самое главное. Режим даже при скудном рационе – залог сытости, ну или теплой мысли о ней.

Лиха беда – начало. Неожиданно на борту парохода появилась ещё одна особа женского пола – дочка первого помощника главного механика Поликарпова. Того самого, кто объяснил нам, что такое «колпит». Он взял её в июньский рейс до Рыбинска, где никаких военных действий не предвиделось, а у неё начались летние каникулы. Вера, так её звали, была нашей ровесницей, и все мы, «рэушники» с ней подружились. Язык у Веры был «без костей», она часто прибегала в наши каюты и без умолку трещала.

Но мы с Юркой испортили ей отдых. Как-то в свободную минуту мы решили увековечить память о нашей практике и сделать наколки якоря на руках. Достали тушь, иголки и дело пошло, и, как на грех, прибегает в нашу каюту Вера. Она увидела наши упражнения и тоже загорелась выколоть своё имя на кисти руки. Но сомнения глодали её. Она спросила:

-А наколку потом можно будет стереть?

-Конечно! – самонадеянно ответил Юрка, - нужно по этому месту сделать наколку молоком.

Откуда он это узнал – непонятно. Но мы верили этим басням, поверила нам и Вера. Однако сомнения у неё оставались, и, выколов букву «В», она отдернула руку и больше не соглашалась на продолжении операции. Закончив со своими якорями, мы втроём вышли на солнечную палубу, чтобы просушить своё «творчество». Тут, откуда ни возьмись, появился её отец. Увидев наши художества, он сразу обо всём догадался и взял дочь за руку. Посмотрел и рассвирепел.

-Ты же обещала вести себя хорошо, - стал ругать Поликарпов свою дочь, - а ты, глупая девчонка, чего отчудила?!!

Потом выражения Поликарпова стали более жёсткими, и мы с позором покинули свою подругу и спрятались в каюту. Сидим и молчим в испуге. Прислушиваемся: не идёт ли к нам Поликарпов, наш непосредственный начальник. Юрка немного отдышался и спрашивает меня:

-Сашк, ты хорошо плаваешь?

Я понял его опасения и посмотрел в иллюминатор: далеко ли до берега.

-Скорее всего, доплыву, - оценил я расстояние.

-Не выбросит ли нас Поликарпов за борт, как Стенька Разин персидскую княжну?

Мы поначалу хихикнули, но потом удручённые своей глупостью замолчали.

Больше мы Валю не видели. Поликарпов в качестве наказания закрыл дочь в каюте, а через два дня рейс закончился, и мы вернулись в родной город. Поликарпову нашли место главного механика на другом буксире, видимо, по его просьбе. Честно говоря, мы с Юркой с облегчением вздохнули: нам было стыдно смотреть в глаза Поликарпову. Вскоре события на Волге наглухо заслонили происшедший позор с татуировками.

Наступил июль. Жаркий месяц в прямом и военном отношении. Снова рейс в Сталинград с вооружением в баржах. Быстрее вниз – главная задача: немец рвался к Волге, намереваясь лишить наши танковые армии кавказкой нефти, а, значит, соляркой. Ещё не подойдя по суше к Сталинграду, фашисты уже принялись бомбить караваны с нефтью и вооружением. Наш тихоходный буксир, да и другие тоже, были лёгкой целью для фашистской авиации, на пароходе не было никакого вооружения, чтобы хотя бы отпугнуть немецких стервятников.

Разгрузившись в Камышине, мы с наступлением темноты двинулись в Астрахань. Идти днём мимо Сталинграда стало уже рискованно из-за участившихся бомбёжек. Сверхзадача одна – прицепить рядом с Астраханью нефтеналивные баржи и быстрее доставить их в Куйбышев, где был нефтеперерабатывающий завод. Часть нефти от Куйбышева шла на другие НПЗ уже по железной дороге.

Сталинград наш буксир проскочил ночью удачно, без неприятностей. К селу Владимировка (будущий Ахтубинск) корабли и пароходы Каспийской военной флотилией подгоняли баржи с нефтью. Частично нефть перегружалась в железнодорожные цистерны, а те отправлялись на станцию Верхний Баскунчак, а оттуда до Саратова и далее. Но цистерн не хватало, как впрочем, и буксиров. Владимирский рейд ввиду его очень важного стратегического положения, как перевалочного пункта, хорошо охранялся нашими зенитками, но немецкие бомбардировщики всё же прорывались к рейду. Потери барж, пароходом с нашей стороны увеличились, но и немецких самолётов было сбито немало. Тогда фашисты приступили к минированию Волги. За июль в фарватер немцы сбросили с самолётов около 200 мин. Они представляли главную опасность для движения и днём, и ночью.

На обратном пути примерно за 5-6 километров до Сталинграда мы остановились, рассредоточив баржи и замаскировав пароход у берега, капитан стал дожидаться темноты. С её наступлением мы двинулись в опасный путь. Мне тогда вспомнилась Вера и наши детские забавы с наколками. Теперь всё было очень серьёзно. Можно запросто погибнуть: нам сообщили, что десятки наших судов уже погибли.

Пары в котлах подняли до 18 атмосфер. Главный механик нас, стажёров, успокоил фразой.

-Советские инженеры проектируют и строят котлы с двух кратным запасом прочности. Не дрейфьте, ребята, прорвёмся.

Мы понимали, что у него задача такая - нас воодушевлять и вселять в нас веру, но поджилки всё одно тряслись.

-Погибать, так с музыкой, - сказал Юрка, - всем вместе.

Буксирный трос натянулся, как струна. Да, что там трос, нервы у всей команды были также натянуты: пан или пропал. Нас сопровождал баркас «Сократ», на борту которого были зенитки и пулемёты.

Наш буксир с караваном барж уже миновал Сталинград, как вдруг стало светло, как днём. Это фашистский самолёт-разведчик повесил на парашюте осветительную бомбу. Было даже видно, как на «Сократе» зенитчики готовились к бою, и он не замедлил начаться. Вся команда поднята по тревоге! Собственно говоря, «поднимать-то» её было не нужно: все и так стояли практически на ушах.

Бой открыли наши зенитчики с «Сократа»: «заговорили» оба орудия, потом подключились крупнокалиберные пулемёты, но немцы тоже не дремали. Их первые бомбы попали в хвост нашего каравана: дело в том, что наш буксир со сцепкой барж был не единственный. Вверх по Волге двигался целый караван из 5-6 буксиров, а у каждого на прицепе по 5-6 барж. Наш «Память Котовского» был посередине, а, следовательно, риск для нас был наибольший. Так и случилось. В следующем заходе бомбометания одна из бомб угодила между второй и третьей баржи нашей сцепки. У третьей баржи от толчка лопнул трос, баржу развернуло и погнало течением вниз. Инерцией повалило на палубу буксира почти всех стоявших на ней. За оторвавшейся баржой, конечно, не имело смысла гоняться и даже задержать ход. Вперёд и только вперёд! Нужно срочно уходить из-под действия осветительной бомбы, иначе потери будут ещё больше.

Зенитчики на «Сократе» стали настоящими героями: действовали слаженно и удачно – больше налётов вражеской авиации не было вплоть до Саратова. В нём мы даже не заметили следов войны.

В Саратове нам прицепили баржу с солью, вместо утерянной при бомбёжке. Пока делали манёвры, некоторые из нашей команды не растерялись и «запаслись» дефицитным продуктом. Юрка, который был на вахте, но в виду стоянки вахта была у него лёгкая, и он сделал разведку по ларям и ящикам соляной баржи. Он очень любил то, что «плохо» лежит. Меня, дремавшего после тяжёлой ночной вахты, он разбудил резким толчком в бок.

-Смотри, что я надыбал, - и показывает три банки с чем-то белым.

-Что это?

-Творог и сметана.

-Откуда?

-Ты чо, дурак? При тебе же начались манёвры по прицепке баржу с солью.

-Да, но это-то откуда? Своровал?

-Эх, Сашка, ты бы посмотрел, сколько на барже добра, обмененного на соль. Уйма! Не умрут без экспроприированного мною.

-Это воровство, Юрка! Я есть ворованное не буду!

Юрка юлил и всячески избегал слова «наворовал». Я прекрасно знал, что, когда мы тащили баржи с солью, к нам на перекатах «прилипали» лодки крестьян с продуктами, которые они меняли на соль. Эти лодки команда звала «прилипалами». Капитан не одобрял этот натуральный обмен, но зная о трудностях с питанием, закрывал глаза. Как бы то ни было, быть пойменным за руку никому не хотелось, к счастью, буксир уже отвалил от этой баржи. На сытную трапезу Юрка позвал слабосильного Витальку-кочегара. Я из каюты на это время ушёл.

Мыло в военное время тоже стало остродефицитным товаром, почти наравне с солью. Потому со стиркой белья и спецовки были серьёзные проблемы. И если постельное бельё при стоянке в родном городе мы отдавали родным, то спецовки «стирали» сами. Как-то главный механик достал каустической соды, и мы замачивали рабочую одежду в ней, а потом просто полоскали. Полоскание отличалось оригинальностью: к иллюминатору привязывали медную проволоку, а к ней спецовку наматывали и опускали в ту сторону, где из-под гребного колеса била сильная струя. Спецовка даже без каустика прилично очищалась и выглядела более свежей.

По прибытию в родной город нам сообщили, что стоянка будет 3-4 дня. Я обрадовался будущей встрече с тёткой, дядей и бабушкой, которые жили неподалёку от реки. Я стоял на вахте, выполнив необходимые дежурные обязанности, я вышел на палубу. Оп-па, смотрю, а передо мной бабушка, согбенная, как буква «Г». У неё от тяжёлого сельского труда что-то случилось с позвоночником, и она не оставляла клюшку. Бабушка не сразу узнала меня, замазученного и вытянувшегося за эти летние месяцы практики.

-Шурка, это ты?

Я в знак согласия кивнул головой.

-Тебя и мать-то, поди чай, не узнала бы: так ты вытянулся. Мать много раз приходила сюда к причалу, но всё никак тебя не заставала.

-Неудивительно, мы ведь мотаемся по Волге туда-сюда, как челноки. Чаще всего и город свой проходим без причаливания. Сентябрь уж вот-вот наступит, а мы даже не знаем, когда нас освободят от практики. Бабуль, да это уже и не практика вовсе, а настоящая работа. Что на заводе, что здесь – всё едино.

Конечно, я ей не сказал, что нас жестоко бомбят, что потоплены уже несколько буксиров, похожих на наш, что на буксире «Коллективизация» погиб от осколков механик Востряков.

-Бабуль, а у вас есть мыло?

Она жила с сыном и невесткой в частном доме, и у них была корова – великое подспорье в голодные военные годы.

-Нет, Шурка, нет мыла. Ты приходи внучек к нам, молоком, хотя б напоим. Чай, давно не пил? Там и спецовку твою постираем.

-Ладно, бабуль. Вырвусь, обязательно приду. Нас предупредили, что будет срочная работа.

Обменявшись новостями, я уже не так ретиво рвался попить молочка, да и не пришлось воспользоваться этим приглашением. На следующее утро я проснулся от сильного грохота на палубе. Портовый кран опустил на палубу большое стальное кольцо – основание для 85мм. зенитки 52К. Установлено было две зенитки: одна на носу буксира, вторая - на корме. Кроме зениток поставили и два крупнокалиберных 12,7мм пулемёта марки «Кольт».

Видимо, на самом начальственном верху было принято решение вооружить буксирные пароходы зенитками и пулемётами, чтобы отбиваться от настырных атак немецких бомбардировщиков. Враг рвался к Сталинграду, чтобы перерезать главную артерию и задушить страну Советов нефтяной блокадой. А буксиры стали главной транспортной силой, осуществляющей доставку военных резервов с левого берега в пекло Сталинградской битвы, решающей в Великой Отечественной войне. Наш мирный буксир превратился в канонерскую лодку и даже сменил название: стал называться просто «Котовский».

При завершении монтажа зениток и пулемётов на борту появились военные моряки. Капитан первого ранга, которого за глаза звали каперангом, доставил на борт боевые расчёты орудий и пулемётов. Пароходных матросов заменили военными моряками, команда составила 52 человека.

Спросил он и нас, практикантов, хотим ли продолжать свою «практику» в боевых условиях и идти с ним на Сталинград. Мы с радостью согласились, но добавили, что это решение надо согласовать с речным пароходством. Оно согласилось, наделив нас функциями учителей и обучить за этот последний один рейс будущих сменщиков, а по возвращению предписали рассчитаться с канонерской лодкой.

Мы сразу возвысились в собственных глазах, ставши военными людьми. Настроение поднялось. Наш, теперь уже боевой корабль, заправили по завязку мазутом, освободив от ненавистных дров, улучшили питание. Забрав две баржи с военной техникой в родном городе, мы двинулись к Сталинграду. Задание одно – вывезти нефть из низовьев Волги. Сталинград миновали удачно, без задержек, два дня в районе Чёрного Яра работали на переправе: с левого берега перевозили на правый всё, что нужно для защиты Сталинграда. Перебрасывать подкрепления в Сталинград было крайне сложно, поскольку немецкая авиация регулярно наносила удары по баржам и другим судам, переправлявшим солдат и грузы с левого берега Волги.

Наш «Котовский» включили в состав обширного каравана судов, буксирующих «наливушки» из низовья Волги. Пока мы помогали таскать грузы в Чёрном Яру немцы вышли к Волге в районе деревни Акатовки, что в 25 километрах севернее Сталинграда. Они выкатили пушки среди домов деревни, раскинувшейся по правому берегу Волги, и теперь любой пароход находился под обстрелом вражеской артиллерии. Высокопарно говоря, над нашими головами смерть стала витать в открытую.

Капитаны судов посоветовались и решили прорываться ночью 27 августа. На наше счастье, августовская ночь оказалась и туманной, что, впрочем, не редкость. На разведку был послан теплоход «Таджикия» с грузом среднеазиатского хлопка. При подходе к Акатовки теплоход обстреляли. Хлопок в трюмах загорелся, но команда самоотверженно справилась с пожаром и продолжила путь.

После него пытать счастье послали теплоходы «Парижская коммуна», «Михаил Калинин» и «Иосиф Сталин». Команда «Михаила Калинина» считалась счастливой: на пароход как-то налетел одинокий бомбардировщик Не-111. С помощью противотанковых ружей бойцы, находившиеся на борту парохода, сбили немца.

Теплоход «Парижская коммуна», шедший первым, создал дымовую завесу в надежде проскочить место прямого обстрела, но враг заметил. С берега в рупор прозвучал приказ: немедленно причалить к берегу. Капитан схитрил и, пошёл к берегу, якобы подчинившись приказу, но, когда до артиллерийских позиций осталось метров пятьдесят, резко отвернул к фарватеру и прошёл место обстрела. Посланные вдогонку снаряды ложились сзади теплохода, получившего лишь незначительные пробоины от осколков. Удачно миновал фашистский заслон и «везунчик» «Михаил Калинин».

Но вот пароходу «Иосиф Сталин» враги, распознавшие нашу хитрость, нанесли поражение. Как только пароход подошёл к Акатовке на него обрушился шквал артиллерийского огня. На судне вспыхнули пожары, за которыми мы наблюдали, но никакой помощи не могли оказать. Нет, наверное, ничего ярче бессильной ярости, когда ты, словно связанный по рукам и ногам субъект наблюдаешь за медленной гибелью друзей. Экипаж самоотверженно боролся с огнём, но, получив ещё порцию зарядов в борт, пароход стал тонуть. Капитан принял верное решение: направил и посадил пароход на мель, чтобы матросы из «нижней» команды не утонули, но всё же большинство членов экипажа погибли.

-Сашка, ты боишься смерти? – спросил меня Юрка.

-Не знаю, - честно признался я, - знаю одно, что мы русские в большинстве своём фаталисты, об этом мне говорила мама. «Чему бывать – того не миновать», - часто она повторяла. И ещё она не раз повторяла такую народную мудрость: «Счастье для каждого неодинаково».

Вот и на этот раз смерть прошла, хотя и близко, но мимо. Наш капитан не стал рисковать: прицепленные к нашему пароходу баржи он отвёл под прикрытие Сарпинского острова и поставил их на якорь. Весь день мы перевозили солдат и офицеров с левого берега в Сталинград. Знающие люди говорили, что это были воины 13-й гвардейской стрелковой дивизии под командованием генерал-майора Героя Советского Союза Александра Родимцева.

В августе на Волге почти каждую ночь до восхода солнца стоят густые туманы. Капитаны решили прорваться под прикрытием тумана и темноты. К вечеру наш буксир собрал свои баржи и, как часть общего каравана (некоторые буксиры шли параллельным курсом), приготовился к прорыву через обстреливаемый участок. Ситуация облегчилась тем, что капитаны договорились с артиллерийским дивизионом на левом берегу об огневой поддержке. С началом движения каравана дивизион в левого берега ударил по немецким пушкам в Акатовке, что послужило мощным заслоном нашему проходу. Немцы по нашему каравану били слабо. С левого берега со свистом летят снаряды, с правого тоже летят. Ночь, туман, всполохи разрывов. Такое надо пережить с честью и, грубо говоря, не наложить в штаны от страха. Практиканты справились.

Мы уж подходили к Камышину, и, казалось, самое опасное позади, как вдруг над нами появились три немецких бомбардировщика. Зенитчики со всех буксиров открыли одновременно шквальный огонь. Натолкнувшись на такой плотный заслон, немцы сдрейфили. Самолёты ещё раз сделали заход, но только постреляли из пулемётов, бомб они не бросали. После этого мы спокойно пошли по Волге до родного города.

К нашему приходу на причале уже стоял представитель пароходства. Главный механик собрал всех практикантов и объявил:

-Товарищи практиканты! Ваша практика проходила в суровых условиях боевых действий с немецкими оккупантами. Это была не просто профессиональная практика, но и боевая, и житейская, и нравственная. Вы не дрогнули в годину испытаний, проявили слаженность и коллективизм, получили закалку и выдержали нелёгкий урок преданности своему делу, урок любви к людям и своей Родине. Я доволен вами, и уверен, что вы будете и далее верны Родине, защищая её с оружием в руках. Война ещё не закончилась. Поздравляю вас с окончанием практики! Вы после короткого экзамена получите квалификационное удостоверение.

Я даже не предполагал, что Иван Константинович может так красиво и зажигательно говорить. Быть ему главным механиком всего Пароходства.

Меня аттестовали на второго помощника механика.

После экзамена я зашёл в столовую РУ, мне хотелось посмотреть на Катю, узнать, как она жива и здорова. Но её там не оказалось. Другая официантка сказала, что Катя уволилась, а где она теперь, неизвестно.

Тогда я пошёл в отдел кадров. Там подтвердили информацию, услышанную в столовой.

-Может, Вы знаете, - спросил я начальника отдела, - куда она пошла работать?

-Не имею я права разглашать место трудоустройства. Но чувствую, что вам надо сказать.

Он внимательно посмотрел мне в глаза. Я выдержал его взгляд.

-Она ушла учиться в школу радистов- разведчиков.

Эта школа располагалась в другом конце города. Не задерживаясь ни на минуту, я помчался туда. Трамвай, с не закрывающимися дверями и продуваемый всеми ветрами, долго трясся через весь город, но я, разгорячённый, не обращал внимания на минусовую температуру и холод в трамвае.

Меня холодно встретили в отделе кадров.

-Екатерина Корич? – спросили меня сухопарая пожилая женщина с неподвижными глазами, - а вы, кем ей приходитесь?

Я смешался, не зная соврать этой карге или сказать правду.

-Брат, - соврал я, - но я всю навигацию плавал по Волге и не знаю, что с ней.

-Она окончила курсы, и отправлена на боевое задание. Больше я не могу вам ничего сказать.

-Она жива?

-Молодой человек! Я вам всё сказала. Если что-то случится, то родители получат известие.

-У неё нет родителей, немцы убили.

-Тогда вы получите, как близкий родственник.

Я еле-еле выдавил из сжатого спазмом горла привычное слово «До свидания» и ушёл.

И теперь, спустя годы, когда я вижу серо-синие глаза, я вспоминаю Катю, и сердце моё тяжелеет. Но всё реже и реже встречаются мне такого цвета глаза. Всё чаще - карие, чёрные. От этого на душе ещё тяжелее…

***

Практика закончилась 16 октября 1942года. А через месяц советские войска начали военную операцию «Уран», в результате которой наши войска окружили и разгромили армию Паулюса.

Волга стала свободна от истока до Каспийского моря.!!!

Михаил Чижов

нижегородский писатель

Онлайн

Книги

Художественная проза

Серка (похождения кошки)

Последние комментарии

Загрузки

К 85-летию начала Великой Отечественной войны.